Василий Михайлович Песков

Первая

Поглядите внимательно на лицо этой женщины. Кем она была в жизни? Вы скажете: это учительница. Школа непостижимым путем отмечает лица своих служителей. Зинаида Петровна Кокорина почти тридцать лет была учителем и директором школы. Но ее взрослые воспитанники и недавние ученики из поселка Чолпон-Ата у киргизского озера Иссык-Куль, читая этот рассказ, наверняка удивятся, когда узнают, что их седовласая добрая "историчка" Зинаида Петровна была летчицей. И не просто летчицей, но первой советской летчицей.

Было это очень давно, если мерить марками самолетов. Это было в годы, когда страна не имела еще своих самолетов, летали на покупных французских: "фарманах", "ньюпорах" и "моран-парасолях". Это кажется непостижимо далеким временем, если оглянуться от рубежа, взятого новым, почти фантастическим самолетом Туполева. Но, в сущности, это было недавно, если человек, летавший на этих самых "ньюпорах", может, в качестве пассажира правда, полететь на нынешнем сверхсамолете.

Зинаиде Петровне семьдесят лет. В детстве самолетов она не видела. Ни один самолет над Россией тогда не летал. К тому же из подвального окошка дети уральского старовера-старателя видели только ноги проходивших по улице, и была у детей игра: узнавать по ногам, кто прошел, – урядник, барышня, крестьянин, приехавший из деревни.

Старатель Кокорин в горах, как видно, не нашел золотой жилы. В Перми семья его жила бедно. "Хлеб покупали у нищих, так было дешевле. Зимой я ходила в школу, а летом работала на спичечной фабрике, клеила этикетки. В десять лет обучила соседку-булочницу грамоте и принесла матери пять рублей."

Таким было детство. Если попытаться найти в этом детстве ростки человеческого упорства, которым отмечена жизнь этой женщины, то мы их найдем без труда. За способность Зинаиду Кокорину определили в гимназию. С великим усердием, когда надо было учиться самой и давать уроки купеческим дочкам, Зинаида Кокорина окончила гимназию с золотой медалью и решилась поехать в Петроград, в университет. Это было в 1916 году.

Представим себе эти пять лет петроградской учебы. Начало сознательной жизни совпало с началом революции, и человек оказался в самой середине кипящих страстей. "Это было время очень больших надежд и очень больших мечтаний. Я думаю, никогда до этого на земле люди не мечтали так смело." В 1921 году Зинаида Кокорина получает диплом преподавателя средней школы. Она едет в Киев и еще не знает своей судьбы.


"Над Киевом пролетел самолет..."

Я слушаю Зинаиду Петровну и стараюсь представить этот момент: над Киевом самолет. Мальчишки, извозчики, военные, старики, продавцы, служащие остановились на улице, открыли окна и двери, подняли головы кверху. Над городом самолет. Не первый раз пролетает, и все равно улица обо всем позабыла. Даже лошади испуганно мотают головами от непривычного грохота сверху. Легкий желтовато-серого цвета аэроплан летел по-нынешнему очень медленно, по-тогдашнему непостижимо скоро. Самолет скрылся, утих. И все на улицах потекло как обычно. Но один человек в Киеве не мог уснуть ночью после низко пролетевшего самолета. "Я думала: человек-птица, особенный он или такой же, как все?... Мне сказали: "Зинаида Петровна, дело это мужское." Тогда я захотела узнать, а как мужчины становятся летчиками, и стала укладывать свой чемодан..."

– Дима, принеси-ка мой чемодан.

Двенадцатилетний внук, слушавший наш разговор, убегает и приносит старинный потертый поцарапанный чемодан.

– Все, что осталось... Чудом уцелел чемодан, и вот фотография...

Весной 1921 года в Качу, в школу летчиков, прибыла новая библиотекарша. Ну прибыла и прибыла. Кто мог догадаться о тайной цели красивой высокой девушки?

Кача – это местечко в Крыму, большое, ровное и сухое пространство около моря – природой созданный аэродром. Первые самолеты не нуждались в бетонных дорожках. Качинская земля, весной покрытая маками, а летом сухой желтой травой, принимала самолет почти в любом месте. Правда, самолеты тех лет между колесами имели еще и высоко загнутую "лыжу", чтобы не запинаться, лучше касаться земли.

Триста мужчин учились в Каче летать. Тут были русские, латыши, эстонцы, итальянцы, индусы, болгары. "Я помню многих по именам. Ангел Стоилов был силачем-болгарином. Хорошо помню живого, неистового итальянца Джибелли, он стал потом героем Испании. Индус Керим был тихим, задумчивым человеком, перед тем, как сесть в самолет, он всегда на коленях молился богу. Это были недавние пролетарии – кузнецы, слесари, переплетчики, жаждавшие летать. Мы все тогда ждали скорой мировой революции и понимали: будут бои, нужны будут летчики.

Лучше других Зинаида Петровна помнит Альберта Поэля. Этот эстонский слесарь был в Каче уже инструктором, учил летать новичков. Он имел прозвище Бог, как, впрочем, и все другие инструкторы. И в этом слове не было никакой иронии. Каждый хорошо умевший летать казался богом даже для тех, кто сам уже понемногу летал. Высокий молчаливый эстонец чаще других стал приходить в библиотеку за книгами...

Краткости ради опустим все, что имеет малое отношение к летной судьбе Зинаиды Кокориной, но все-таки надо сказаьь: двое людей в ту весну узнали большую любовь. Кто обозначит меру любви? Но если и в семьдесят лет один человек говорит о другом человеке с трепетом в голосе, это, наверное, и есть высшая мера.

"Ему я первая сказала: хочу летать. И он понял... Однажды утром мы вдвоем пошли к самолету. Все помню: удивленно переглянулись механики (женщины к самолетам обычно не подходили). Помню, рукою крутнули пропеллер. Помню, побежали под крыльями красные маки. И все, что было потом, всегда вспоминалось, как самый счастливый миг. Минут двадцать летали..." В одну из суббот после этого дня летчики в Каче готовились праздновать свадьбу. В этот день молодые – библиотекарь Кокорина и летчик Поэль – готовились ехать в загс в Севастополь. А в четверг инструктор Поэль не успел вывести старый "ньюпор" из штопора и разбился почти на глазах у невесты.

Хоронили его в Севастополе. Вместо памятника поставили два скрещенных пропеллера, тогда всех летчиков так хоронили. Друзья говорили речи. Кто-то держал меня под руки. А я, одеревеневшая, почему-то силилась сосчитать рябившие в глазах кладбищенские пропеллеры... Вино, приготовленное на свадьбу, выпили на поминках..."

В этом месте рассказа Зинаида Петровна долго молчит. Мы глядим в окошко. На крыше соседнего деревянного дома прыгает воробей. В морозную ночь он, видно, ночевал где-нибудь в трубе. Чумазый растрепанный воробей ожил на солнышке, оставляет на ровном снегу строчки следов...

– Ну а потом?

– А потом я пошла к начальнику училища и секретарю партячейки. Постаралась им объяснить... Наверно, нельзя было мне отказать. Через три дня я уезжала в Москву, в Егорьевск. В Егорьевске проходили теоретический летный курс.


Среди курсантов в Егорьевске были четыре девушки. Но высокий инспектор, приехавший из Москвы, всех отчислил. Он сказал то же самое, что Зинаида Кокорина слышала множество раз, но сказал грубо: "Бабам не место..." Нарком в Москве, приветливый и доступный, был отечески добрым, но и он отказал: "У вас может быть столько дорог. А самолет... Ну признавайтесь, разве легко?..."

Оставался один человек, который мог бы помочь двум особенно упорным – Евдокимовой и Кокориной. И девушки пошли за советом ко "Всесоюзному Старосте". Человек не стал отговаривать. Он внимательно слушал, теребил кончик известной всей стране бороды и под конец сказал: "А выдержете?" Калинин вышел из-за стола, пожал руку: "Первым всегда трудно. Не отступать..."

После курса в Егорьевске я ехала в Качу, к стареньким самолетам. За Курском по причине больших заносов поезд остановился. Пассажиры чистили путь, добывали дрова для поезда. Под Харьковым еще одна остановка. Путь был свободным, но мы стояли. Мужчины на морозе с непокрытыми головами. Машинист, не стыдясь, плакал. В эти минуты в Москве хоронили Ленина.


А дни шли. И можно было уже сесть в самолет. И не летать еще, а просто так посидеть в кабине, потрогать крылья ладонью, крутнуть пропеллер для тех, кто взлетал, подышать запахом подгоревшей касторки. Старые, изношенные самолеты. Каждый день в них обязательно что-нибудь ломалось. Нынешний летчик изумился бы, заглянув в кабину качинского "ньюпора" или "авро", – ни одного прибора. Ни одного! "Работу мотора определяли на слух, высоту полета на глаз. Летали, правда, недалеко, невысоко."

Полет был праздником. Минут десять-пятнадцать праздника. Остальное – будни. Подъем до солнца, отбой поздно вечером. Переборка моторов, притирка клапанов, рулежка по полю. Моторы были недолговечные – сорок часов работы, и надо менять. На каждый самолет полагалось три мотора. С одним летали, другой стоял наготове в ангаре, третий в мастерской на починке. "Тут я вполне узнала, что значит "неженское дело". Надо было не просто поспевать за мужчинами. Середнячком свое право я не могла утвердить. Надо было стать первой."

И она была первой во всем. Ее выбрали старостой группы. Она первая освоила самолет. И, когда подошло время летать без инструктора, первой назвали ее фамилию.

Можно рассказать о самом первом ее полете. Он случился 3 мая 1924 года. Но все было буднично просто. "Авро" взлетел, сделал круг и опустился в обозначенном месте. В летной практике школы это был рядовой факт: еще один курсант удачно начал полеты. В человеческой жизни это была заметная дата. Сейчас издалека мы хорошо видим: утверждая себя, человек прибавил камешек в пирамиду человеческих ценностей.

"В этот день я была просто счастлива. Мы ходили в одинаковых комбинезонах, и только букетик крымских цветов, который я получила, вылезая из самолета, отличал меня от всех остальных."

Трудным был третий ее полет. Разлетелся мотор у "авро". Капот мотора оторвался и лег на крыло. Самолет падал, но все-таки сел. Когда разбирали полет, человек, которого в Каче все уважали, сказал: "Кокорина будет хорошим летчиком."


Она стала хорошим летчиком.  К р а с н ы й    л е т ч и к . Так значилось в ее документах. Советская авиация в те годы только-только рождалась. Летали по-прежнему на покупных самолетах, названия были новые, звучные, но чужие: "хавеланд", "мартинсайд", "фоккер". Конструкторы будущих ИЛов и ЯКов еще только учились. На планерных соревнованиях в Коктебеле Зинаида Кокорина познакомилась с молодыми людьми, тогда еще неизвестными. Один назвался Ильюшиным, другой – Яковлевым. "Яковлев был мальчишкой, лет 18, не больше. Он увидел мои петлицы и удивился: "Вы летчик?!"

Но просто летать теперь уже мало. Зинаида Кокорина решает стать летчиком-истребителем. Опять учеба. Приемы воздушного боя, стрельба по цели, бомбометание. Два десятка мужчин и одна женщина учатся в высшей военной школе.

Выпускные экзамены. Лучший результат по пилотажу и стрельбе – у Зинаиды Кокориной. Ее оставляют пилотом-инструктором в школе. Теперь она летает сама и учит летать других. Приезжают ее друзья из Качи. "Смотрю, теребят за рукав: "Зина, возьми в свою группу..."

"После школы я служила в Борисоглебском летном полку. А потом Осоавиахим."

Нынешним молодым людям надо заглядывать в энциклопедию или расспрашивать, что значит слово О с о а в и а х и м.

В 30-х годах это слово значило очень много. Создавалась мощная, оснащенная техникой армия. И каждый человек, чем мог, помогал армии.

"У нас работали очень известные теперь люди. Тот же Ильюшин и Яковлев, ракетчики Цандер и Сергей Павлович Королев. Я тогда замещала руководителя авиационного отдела в Центральном Совете."

Это было время, когда создавались аэроклубы и летные школы, когда почти каждый город строил себе парашютную вышку, когда летчиков готовили уже не десятками, а тысячами и летали уже на своих самолетах. Зинаида Петровна стояла во главе огромной работы. Сохранилась фотография той поры. Немецкий конструктор Фоккер, прилетавший в Союз по каким-то делам, подарил "удивительной русской женщине" свой портрет с надписью, лестной для каждого летчика.

В аэроклубы из Москвы инспектор Кокорина летала на самолете не пассажиром, а летчиком. И уж наверно ее видели девушки в самых разных местах страны. Знаменитая летчица Полина Осипенко вспоминает: "Я была птичницей. У нашей деревни сел самолет. Вышла женщина. Я вся загорелась: и женщины могут летать?!"

За первой ласточкой, каким бы ранним ни было ее появление, весна непременно приходит. В конце 30-х годов уже сотни девушек научились летать. Полет через всю страну Осипенко, Расковой и Гризодубовой утвердил место женщины среди летчиков. Валентина Гризодубова командовала мужским полком дальней бомбардировочной авиации. В музее авиации и космонавтики есть снимок девушки Лили Литвяк. Она стоит рядом с обескураженным немецким асом. Не знавший поражения летчик пожелал увидеть, кто его сбил. И тогда вошла девятнадцатилетняя девушка в полушубке.

В войну тридцать женщин-летчиц стали Героями Советского Союза. Среди них для Зинаиды Петровны Кокориной есть особенно дорогое имя: Нина Распопова. Это ее прямая воспитанница. Она училась в летной школе, где Зинаида Петровна была начальником.


В прошлом году осенью Зинаиде Петровне надо было переезжать в Москву из Киргизии. Друзья осторожно спросили: "Может быть, поездом?" – "Нет, обязательно самолетом."

ИЛ-18 вез в Москву первую летчицу. Никто, конечно, не знал старушку, которая просилась сесть непременно возле окошка.

– Первый раз, наверное, летите? – спросила девушка-стюардесса.

– Да, дочка, первый раз за последние тридцать три года...

Не по своей воле пришлось ей в трудные годы оставить любимое дело. "Сначала думала: пережить не смогу. А потом ничего, привыкла. И опять жизнь приобрела смысл."

Тридцать лет Зинаида Петровна прожила на берегу озера Иссык-Куль. Учила киргизских и русских детей. "Прошлое постепенно забылось. Иногда кажется даже, что это не я, а кто-то другой летал. А теперь все всплыло, нахлынуло..." Началось все с того, что дочь написала в Москву из Киргизии: "Может быть, кто-нибудь помнит?"

Зинаиду Кокорину помнили. Отозвалось много друзей. И вот уже полгода Зинаида Петровна в Москве...

Восемь часов, подогревая время от времени чай, мы говорим. Говорит Зинаида Петровна, я слушаю и дивлюсь бодрости, уму и обянию семидесятилетней женщины.

"Дочка, можно сказать, без отца вырастала. Он тоже был летчиком. Уехал на Восток. Я считала: там он погиб. Но вот недавно дочери показали одну интересную доску почета. Портрет отца висит рядом с портретом Рихарда Зорге. Оказалось, они вместе работали на Востоке."

Зинаида Петровна, не могли бы мы сделать для вас что-нибудь нужное или приятное? – спрашиваю я в конце разговора.

– Можешь, голубчик. Свози меня на аэродром. Хочу как следует поглядеть нынешние самолеты.

Мы были на внуковском летном поле. День стоял серенький. Самолеты, оторвавшись от земли, сейчас же исчезали в холодной хмаре. Зинаида Петровна ходила, опираясь на палку, и надо было ее поддерживать за руку.

– Хотите знать, о чем думаю? ... Когда в первый раз в жизни увидела самолет, было ощущение чуда. Это чувство осталось... И вот думаю: если бы мне сейчас двадцать, начала бы все как тогда? И сама себе отвечаю: начала бы все как тогда...

Она была первой... После хорошего снегопада попробуйте проложить лыжню для других. Даже в этом маленьком деле вы хорошо поймете, что значит быть первым.

1969 год